Главная » БЛИЦ » Елена Киселева: «Чем глубже — тем интересней»

Елена Киселева: «Чем глубже — тем интересней»

Великий эксцентричный Пабло Пикассо определял талант очень просто – по тому, насколько широко у человека поставлены глаза. Можно обойтись одной этой характеристикой, а еще можно попытаться решить загадку картин Елены Киселевой, картин, в которых нет и намека на тесноту, и даже в самых камерных работах содержание пространства выше, чем на иных морских пейзажах.

iUrZ9o58W34xBhfsd1L8

[custom_gallery gallery=»8″ title=»never» target=»no»]

Художнику положено существовать в мансарде-студии, чтобы из окна открывался вид на небо и фирменные петербургские крыши. Елена Киселева соблюдает эти правила и работает на верхотуре в маленькой студии на Васильевском острове. Ее картины хранятся в музеях Италии и Австрии, Дании и Бельгии, а регалий у автора предостаточно: член обществ экслибриса Петербурга и Германии, член Союза художников России, лауреат международного конкурса «Тиль Уленшпигель» (Бельгия)… Елена подолгу живет и работает за границей, но своим домом продолжает считать Петербург. Здесь мы и пообщались.

  • Елена, ваши работы зачастую очень эротичны. В чем для вас разница между эротикой и порно?

У каждого эта граница своя, думаю. Зависит от культурной традиции, от воспитания … Для меня буквальный водораздел — показаны гениталии или нет, и насколько они реалистичны. А более тонкий момент — чувства. На своих картинах я не изображаю половой акт, я изображаю любовь. Если есть настоящие, живые чувства, хотя бы мимолетные — тогда это не порнография. В искусстве важна эмоция, личное переживание. Если оно есть — все оправдано.

  • То есть ваш подход — интуитивный, не рациональный?

Для меня самое главное в искусстве — личное отношение к тому, что я делаю, эмоция. Если личного отношения нет, я ничего не смогу сделать. Первый импульс должен быть эмоциональный. А вот когда эмоция пытается обрести форму, вступает рацио. Все знания, которые я получила за жизнь, начинают работать на то, чтобы эту эмоцию лучше воплотить. Но первичный импульс должен быть связан с тем, что на душе. И это не значит буквального отображения: иногда на душе кошки скребут, а делаешь что-то светлое.

  • Как направление, куда хочется двигаться?

Да. Это как медитация. Гармонизировать себя. Искусство — это личная терапия. Многие художники вываливают негатив, освобождаются от него — а я, наоборот, думаю о хорошем, мечтаю… Хотя бывают, конечно, тяжелые переживания, которые не можешь не высказать. Но потом на эти работы тяжело смотреть. Правда, после того, как ты выплеснул все на холст, твои эмоции начинают жить отдельной жизнью. Уже не обжигают так. И смотришь на них отстраненно — оцениваешь лишь, хорошо получилось или плохо. Это уже не про тебя.

  • Зритель для вас важен?

Очень. Я всегда шла туда, где была нужна. Даже работала в театре: делала костюмы для спектаклей, сценографию разрабатывала. И там был постоянный живой отклик! С удовольствием работаю на заказ — и поэтому изначально я занималась портретом. Для меня очень важна обратная связь. Живой человек, его реакции, его эмоции. А на века, «в стол» — это совершенно не моё.

Раньше я преподавала в художественной школе, но сейчас считаю, что это неблагодарная вещь. Вкладываешь очень много энергии, сил, а получаешь… Да практически ничего. А вот сейчас я даю частные уроки взрослым — и это колоссальная разница! Они пришли с запросом, им все то, что я говорю, все, что я накопила за столько лет, как художник — нужно. И именно поэтому оно усваивается. Я вижу, как они растут, и это так здорово. И когда учишь кого-то, учишься и сам. Погружаешься в творчество целиком. Чем глубже, тем интереснее. Для меня это и есть счастье.

1024x768_J4W8iPdjXI1ygCCh1men

 

  • В быту выражается ваше художественное видение, или все забирают картины?

Я очень люблю обустраиваться, интерьеры сочинять. И даже не столько делать, сколько мечтать… Подбирать цвет, форму, материал. Вот, сейчас хочу, чтоб в гостиной было все — синего стекла.

  • А с собственной внешностью экспериментируете?

Я в этом смысле очень консервативный человек. Никогда не хотела делать себя арт-объектом. Знаете, как это бывает у художников — одеваться непременно оригинально, «богемно». Мне всегда казалось это искусственным, это не я, это карнавал какой-то. Я никогда себя не мыслила на сцене — я хочу выразить себя, а там, получается, нужно вживаться в чужой образ. Эта игра мне неинтересна.

Но это не значит, что я себя не украшаю, наоборот. Мои любимые украшения могут быть очень простенькими, но непременно особенными. Вот, например, этот мой кулон особенно нравится мне кубической формой. Есть у меня серия с обнаженными, где все время присутствуют квадраты. Вот это противопоставление живого и неживого, геометрических форм и форм природных, меня завораживает. Ведь это два полюса — кристалл, как самое совершенное из неживой природы, и человек, совершенное из природы живой. Мне нравится контраст, в нем есть какая-то интрига. Цветочные же формы в украшениях — это для меня масло масляное, человек и так растительный, текучий. А с геометрией прибавляется четкости и баланса.

  • Вы часто уезжаете работать в Германию, Австрию, выставляетесь там. Есть ли разница между западным зрителем и российским?

Да, конечно. Техника экслибриса, в которой я чаще всего работаю — немецкая традиция, и там ее очень хорошо понимают и любят. Так они воспитаны: черно-белое для них естественней цветного. Это не Италия с ее буйством красок, это Север с Дюрером.

С немцами не поговоришь по душам. Есть у них такая пословица — «Es ist dein Bier», что в буквальном смысле переводится как «это твое пиво». То есть — это твое дело, твои проблемы, каждый за себя. Люди там довольно замкнутые, холодные. Даже те, кто проявляют радушие, сердечность — проявляют его до какого-то рубежа, а дальше этой границы тебя никто не пустит.

Зато с немцами хорошо делать дела. Если немец говорит «да» — это да, а «нет» — это нет. А не как у нас — «может быть», «мы постараемся», «нам так не хочется обижать вас отказом, хоть ничего и не получится…» Тут скажут сразу и честно.

И еще: наш любитель искусства приходит на выставку, любуется, сопереживает, тут же делится навеянными идеями … Но и все. А немец говорит лишь «schön», «красиво» — и покупает. Понравилось, купил, что тут разговаривать!

У нас не привыкли покупать искусство. Там же совсем другая культура. Уважающий себя немец (я привожу в пример немцев просто потому, что жила в немецкоязычных странах) не повесит на стену репродукцию. Только авторскую работу. И не одну на всю жизнь — а меняет их со сменой интерьера.

К тому же они больше ориентированы на абстрактное искусство. Дело тут, конечно, и в музейной пропаганде. У нас она только начинается — вот, открылась «Эрарта», музей современного искусства. Чем она отличается от, скажем, Пушкинской, 10? Эрарта обуржуазила современное искусство, она показывает, что это тоже «прилично», в золоченых рамах. Музей придает искусству вес в глазах зрителей. Раз оно тут висит, значит, в этом что-то есть? Значит, это не «да у меня ребенок лучше нарисует»? Может, стоит присмотреться?

  • То есть вы за воспитательную функцию искусства?

Конечно! Вкус можно и нужно воспитывать, развивать. Всегда стоит попробовать чуть-чуть выйти за рамки привычного. В абстрактной картине увидеть сочетание цветов, линий. Это расширяет восприятие. Вот, скажем, у меня много эротики. Я помню, как на мою выставку пришел класс моего сына, и как они все хихикали. А ведь вокруг такая огромная волна порнографии, все они знают и видят в интернете. Но искусство — это же совсем другое дело. Нужно, чтобы в этом же возрасте они видели что-то красивое, нежное, не пошлое…

  • Но сын-то не хихикал?

Конечно, нет. Он же вырос в семье художников. И необыкновенным вырос. У него совсем нет цинизма — того, что я так не люблю в людях. Он будто не из нашего времени, и понятия о любви у него такие чистые. Он ждал свою великую любовь — и дождался, и она пришла именно такая, какую он хотел.

  • Он тоже художник?

О, нет, ни в коем случае!

Виктория Головинская